№ 2 2017

— Тамара Евгеньевна, как бы Вы оценили последствия нашей реформы обя-

зательственного права, которая призвана повлиять на общее состояние граж-

данских отношений? Я имею в виду в первую очередь появление множества

договорных конструкций, прежде неизвестных нашему законодательству, —

возмещение имущественных потерь, заверения, гарантии. Расширяют ли они

спектр договорных возможностей сторон или такие возможности существовали

и ранее, просто суды достаточно узко толковали те нормы, которые были?

— Обязательственное право — это широкая сеть отношений, в которую внесено очень

много изменений. Есть точка зрения, что изменения (помимо тех, которые были перво-

начально внесены разработчиками изменений в ГК РФ) превращают наш ГК РФ в со-

временный европейский кодекс. По-моему, это не совсем так.

Иногда смотришь на некоторые новеллы и думаешь: зачем вводили? Я имею в виду,

например, indemnity и warranty — эти институты вообще не наши. Их взяли и слепо,

к тому же неточно перенесли из Англии, а ведь там по этому вопросу существует толь-

ко судебная практика, которая еще толком законодателем не изучена.

В МКАС совсем недавно были рассмотрены дела по спорам, связанным с заклю-

ченными между сторонами договорами о заверениях. Продавался холдинг — точ-

нее, акционеры продавали все акции в уставном капитале холдинга. Кроме догово-

ра купли-продажи, подчиненного праву РФ, были заключены договоры заверений и

гарантий, подчиненные английскому праву. Российских аналогов этих институтов на

тот момент еще не было. Истец — покупатель акций для пущей уверенности допол-

нительно заключил с участниками сделки эти договоры, и я даже не знаю, к какому

гражданско-правовому институту их можно отнести, даже с учетом поправок в наше

законодательство. Что это — меры гражданско-правовой ответственности, которые

якобы выполняют функцию возмещения убытков? Упоминание об этом есть в ст. 431.2

ГК РФ. Но тогда статью нужно было помещать в главу 25 об ответственности. К мерам

обеспечения обязательств их тоже не отнесли, поместили куда-то в конец главы 27

о понятиях и условиях договора. В общем, вопрос об их правовой природе остается

открытым. А в итоге норма о заверениях об обстоятельствах едва ли улучшает наше

обязательственное право, скорее, запутывает участников гражданского оборота.

Во всяком случае, договоры заключили люди, слабо представлявшие значение для

них этих договоров и в результате попавшие в ловушку.

— В чем заключалась ловушка?

— Продавцы дали заверение в том, что продаваемый актив чист от всех налоговых

и прочих публично-правовых и обязательственных рисков. А если эти риски реализу-

ются, то тогда продавцы должны возместить те потери, которые понес или понесет

покупатель. И притом договорились так, что основной должник в обязательстве — тот,

у кого был контрольный пакет акций (а всего было семь акционеров), — в дополнение

к договору, заключенному с каждым из акционеров, отдельно поручался за чисто-

ту активов каждого из них. То есть человек принял на себя обязанность возместить

не только то, что он должен, но и то, что не возместили другие. Речь шла не только

о возмещении в рамках гражданско-правовых обязательств.

Как это часто бывает, идеальную чистоту активов они обеспечить не сумели, есте-

ственно, покупатель стал требовать всех выплат, эту самую компенсацию якобы по-

терь. Правда, все эти компенсации были направлены на уменьшение цены.

— То есть мера ответственности не была связана с собственно потерями.

— Да, если считать ее ответственностью. Это была даже не ответственность, а некая

форма компенсации.

— Индемнити и вправду считается самой зубастой оговоркой в английском кон-

трактном праве, позволяющей застраховать покупателя практически от любых

огрехов предыдущего собственника, которые всплывают при предъявлении

претензий, например, со стороны каких-то контролирующих органов. Что наше

право могло этому противопоставить?

— А возмещение убытков? Возьмем, например, неуплаченные налоги.

— Это сложно доказывать.

— Допустим. Но деваться некуда, доказывать-то надо. ВАС РФ в свое время неред-

ко возвращал налогоплательщику убытки от незаконно удержанного налога. Весь

вопрос в облегчении доказывания. Но почему нужно кому-то смягчать условия до-

казывания?

Мне кажется, что внедрять в наши обязательственные отношения этот институт как

минимум рано, а то и вообще не нужно. Если ты заключаешь договор купли-продажи,

то можешь обеспечить его, например, залогом. Есть залог, есть другие меры обеспе-

чения обязательств (ныне весьма разнообразные) — пожалуйста, применяйте.

— Кстати, в процессе реформы гражданского права появилась целая плеяда

норм, которые призваны облегчить кредитору доказывание убытков. Мы видим

абстрактные убытки, плату за отказ от договора, те же самые заверения и га-

рантии, аналоги индемнити. Между тем мы привыкли, что наши суды при воз-

мещении убытков оценивают прежде всего их компенсаторную функцию. Скла-

дывается впечатление, что это все чужеродная для нас материя. Или же можно

говорить о некой неразвитости нашего права?

— Я бы не назвала наше право неразвитым. Скорее, можно говорить о том, что эконо-

мика ушла вперед. В практике появилось много новых договоров, отсутствующих в ГК

(хотя они и не исключались из регулирования), например рамочные договоры, ряд до-

говоров в банковском праве. Хорошо, что ими дополнили Кодекс. Но вот абстрактные

убытки мне не нравятся.

— Но почему стороны не могут договориться о возмещении сверх понесенных

потерь? Почему нужно их в этом ограничивать?

— Сильная сторона может навязывать эти убытки другой стороне. У нас же есть ре-

альные потери, упущенная выгода. Что еще нужно?

Кроме того, убытки необходимо доказывать, хоть это многим и не нравится. Абстракт-

ные убытки доказывать не надо.

Хочу также отметить, что у нас нередко под убытками понимают самые разные вещи,

например расчеты. Предположим, две стороны заключили договор о поставке строй-

материалов. Одна сторона заплатила, а другая ничего не сделала. Первая говорит:

«Верни мне мои деньги, это для меня прямой убыток». А на самом деле это расчеты

между сторонами, не убытки. Была предварительная оплата за будущий товар. Товара

нет — верни деньги. Иначе деньги первой стороны станут для второй неоснователь-

ным обогащением, раз ничего не сделано. Значит, она должна их вернуть, и расчеты

на этом заканчиваются. А убыток — это реальная потеря и/или упущенная выгода.

Если бы первая сторона была вынуждена приобрести не поставленные контрагентом

стройматериалы по более высокой цене — вот это был бы убыток.

— Да, но тут опять встает вопрос об оценке причинно-следственной связи. Суды

ведь очень часто ее не находят, и очень сложно доказать, что эти конкретные

потери возникли именно в связи с неисполнением договора контрагентом.

— Повторюсь: доказывать хотя и сложно, но нужно. К тому же сейчас есть п. 12 Поста-

новления Верховного Суда РФ от 23.06.2015 № 25 «О применении судами некоторых

положений раздела I части первой Гражданского кодекса Российской Федерации»,

согласно которому при определенных обстоятельствах размер подлежащих возме-

щению убытков может быть определен непосредственно судом с учетом всех обстоя-

тельств дела, исходя из принципов справедливости и соразмерности ответственности

допущенному нарушению.

— Возвращаясь к предыдущему вопросу: почему бы не предоставить сторонам

такую возможность? В чем опасность?

— Потому что это облегчение положения одной стороны за счет другой.

За всем этим скрываются широкие возможности для злоупотребления, двойных вы-

плат. И это довольно серьезная опасность для наших еще совсем не привыкших к та-

кому подходу сторон.

Вообще, ряд новообразований, появившихся в нашей коммерческой жизни, должны

быть хорошо отработаны на практике. Механически внедрять их в правовую систему,

которая уже сложилась, с моей точки зрения, неправильно.

— Ярким примером не механического внедрения, а как раз преобразования

права через толкование можно назвать Постановление Пленума Высшего Ар-

битражного Суда РФ о свободе договора и ее пределах1. Говорят, оно дало для

развития гражданского права не меньше, а, может быть, дальше больше, чем

реформа ГК. Вы согласны с этим?

— Значение этого Постановления действительно велико. Дело в том, что в советское

время товарного рынка не было, как и гражданского права, — и пусть на меня оби-

жаются мои коллеги-цивилисты, но это так. Что такое последний советский Граждан-

ский кодекс 1964 г.? Это Кодекс, который регулировал плановую экономику, — какая

там свобода договора? В 1960-е гг., когда хозрасчет в стране начал развиваться, все

страшно обрадовались, а после попытки косыгинской реформы 1965 г. — признали

наличие товарных отношений, показалось даже, что появляется товарный оборот.

Но не успело все это появиться, сразу стали образовываться всякие дефициты, и все

начинания по-быстрому были свернуты, потому что в плановой экономике у свободы

договора очень узкие пределы. Какая свобода договора, когда есть план? Да, ве-

роятно, в отношении какой-нибудь мелкой торговли с мелкими товарами и можно

было бы сказать о свободе договора, но в целом ее как таковой не было. Все было

предоп ределено. Недаром же О.С. Иоффе, оказавшись за границей, сказал, что у нас

не было гражданского права, только административно-хозяйственное.

По этой причине первый российский Гражданский кодекс стал документом, который дол-

жен был соответствовать не только реалиям 1994–1995 гг., но и будущей действитель-

ности, он был рассчитан на много лет вперед. Норма о свободе договора обеспечивала

изменения в экономике. Началось акционирование предприятий, появилась альтерна-

тива обязательному плану, государственное вмешательство в экономику сокращалось.

Так что норма о свободе договора была по-настоящему революционной. Она и сейчас

революционная. Мне кажется, что она, пусть сейчас о ней часто забывают, остается

основополагающей для всего нашего обязательственного права. Высший Арбитражный

Суд в свое время и Верховный Суд РФ сейчас открыли новые грани в ее толковании.

— Как Вы относитесь к основной идее Постановления о свободе договора о не-

обходимости телеологического толкования норм? То есть о том, чтобы суд сам

выявлял, является ли норма императивной или диспозитивной, и оценивал ее?

— Думаю, такой подход в целом был бы полезен в случаях, когда из нормы невозмож-

но понять, какая она. Вопрос только в умении суда это сделать. Но вообще, с моей точ-

ки зрения, всякий раз, когда появляются какие-то затруднения в применении закона,

решающее слово должно оставаться за судом.

— Несмотря на все это, у нас еще много патернализма в гражданском праве.

Взять тот же институт исковой давности: А.С. Комаров, например, говорил

о том, что во многих зарубежных правопорядках сторонам уже предоставле-

на возможность регулировать по своему усмотрению сроки исковой давности.

Наш закон в этом отношении даже после реформ достаточно жесткий и импе-

ративный. Как Вы считаете, это чрезмерное регулирование? Есть смысл хотя

бы частично отдать этот вопрос на откуп сторонам? Может быть, установить

какой-то коридор?

— И в советское время, и сейчас основной целью исковой давности является опреде-

ленность в отношениях между их участниками. Невозможно бесконечно откладывать

решение какого-то вопроса в отношениях между сторонами. Экономика движется,

развивается. Разбирайтесь со своими отношениями нормально, в нормальные сроки.

Наш закон довольно жесткий, это правда. Наш трехлетний общий срок исковой дав-

ности очень маленький по сравнению с европейскими странами — там он составляет

12 лет, где-то значительно больше. В отдельных государствах, которые были близ-

ки к Советскому Союзу, срок тоже короткий. Раз такие сжатые сроки установлены

государством, то будьте добры в них укладываться. Надо ли дать сторонам больше

свободы в этом вопросе? Скажем, установить срок в три года и сделать оговорку

«если сторонами не предусмотрено иное»? Я бы не возражала. Но опять-таки нужно

посмотреть потенциальный обратный эффект. Например, сильная сторона может на-

вязывать любые сроки.

У нас нет еще должной культуры, какая сложилась в тех же западных крупных компа-

ниях, которые не хотят быть сутяжниками: они скорее исполнят даже то, что не надо

исполнять, только чтобы не бегать по судам.

Существующее жесткое регулирование предопределено, на мой взгляд, тем, что мо-

гут быть злоупотребления. Недаром же сейчас судами активно применяются нормы

о злоупотреблении правом.

— А как вообще определяется разумный срок исковой давности? Какие ориен-

тиры должны быть для законодателя?

— Мне кажется, что какой-то предел, за которым государство отказывается защищать

твои права, обязательно должен быть. Ведь в чем смысл исковой давности у нас?

Именно в потере возможности реализовать свое право через суд. Но за этими преде-

лами отношения между контрагентами сохраняются.

Ты теряешь право на защиту, но не отношения с контрагентом. А если вы продолжае-

те ваши отношения, исполняете обязательства, то уже не можете говорить, что здесь

прошла исковая давность. Значит, эта норма в какой-то степени либеральна.

— Просто, скажем так, эффективность правовой защиты резко снижается при

истечении срока.

— Защита не то, что снижается, ее просто нет. Но все равно есть определенные по-

слабления. Если, например, ни одна из сторон не сообщила о применении давности,

она не будет применяться. Многое уже зависит от сторон.

— Если говорить о заявительной природе исковой давности, то сразу вспомина-

ется интересная позиция последнего Постановления Пленума ВС РФ, посвящен-

ного исковой давности2, о возможности для третьего лица заявить об исковой

давности в процессе, если ответчик при разрешении спора может получить ре-

грессное требование к нему. Как бы Вы оценили такое толкование? И нет ли не-

обходимости расширить основания для заявления об истечении срока исковой

давности для третьих лиц?

— Прежде всего, нужно сказать, что ГК РФ не содержит нормы о праве третьего лица

заявить о пропуске срока исковой давности даже в тех случаях, на которые указал

Верховный Суд РФ.

Следовательно, Верховный Суд ввел новое правило. Во-первых, зачем? Не объяснил.

Во-вторых, вечный вопрос: вправе ли суд, даже Верховный (да и ВАС РФ ранее по-

ступал так довольно часто) изменять и дополнять закон? Я полагаю, что в том случае,

если в законе есть явный пробел, из-за которого трудно применять ту или иную нор-

му, то скрепя сердце приходится признать, что инициатива суда бывает необходимой

(с последующей законодательной инициативой). Но если пробела нет, дополнение (из-

менение) закона судом едва ли правильно даже в тех ограниченных случаях, которые

предусмотрены в Постановлении ВС РФ. Кстати, предусмотрен не только возможный

регрессный иск, но и возмещение убытков, т.е. два случая.

Возможное регрессное требование — совсем новое требование, которое не рассма-

тривается в данном деле. Оно может быть, а может и не быть заявлено стороной к тре-

тьему по отношению к ней лицу. Для третьего лица создается льготный режим, при

котором оно может предотвратить появление регрессного требования, т.е. освободить

себя от ответственности за допущенное правонарушение. В деле, возбужденном ист-

цом, регрессный иск одновременно не рассматривается. Тем не менее третье лицо

должно доказать суду, что, например, регрессный иск возможен. Значит, суд должен

оценить довод третьего лица, чтобы принять ходатайство, имеющее к рассматривае-

мому делу весьма косвенное отношение. Зачем этот уход в сторону? Затем, чтобы,

как я уже сказала, предотвратить регрессное требование или требование о возмеще-

нии убытков, если с молчавшего ответчика взыщут искомую сумму в пользу истца.

Это уже, по-моему, предоставление слишком больших возможностей третьему лицу и

ущемление права молчавшего — может быть, и не по своему ротозейству — ответчика.

Практически третьему лицу предоставляется возможность распорядиться чужим пра-

вом. Что это? Действие в чужом интересе (т.е. без поручения). Но оно должно совер-

шаться в случаях предотвращения вреда личности или имуществу заинтересованного

лица и других предусмотренных ст. 980 ГК РФ случаях. Здесь таких оснований нет.

К тому же исковая давность закрывает возможность реализации права через суд.

Отношения-то между сторонами не прекращаются. Получается, что, дав третьему

лицу право заявлять об истечении давности в отношениях, в которых это лицо не уча-

ствует, мы позаботились не об интересах заинтересованного лица (ответчика), а за-

щитили интерес самого третьего лица по вопросу, не имеющему отношения к данному

делу, хотя, если в деле участвует третье лицо без самостоятельных требований, суды

права и интересы этого лица не рассматривают.

У данного явления есть еще одна сторона. Заявляя об истечении срока исковой дав-

ности по требованию истца, третье лицо погашает право истца на судебную защиту,

тогда как по отношению к истцу это право может быть только у ответчика.

В практике Верховного Суда РФ было дело с участием третьего лица — гражда-

нина, который заявил об истечении срока исковой давности по требованию истца

к ответчику3. Суды первой и второй инстанции отказали ему в удовлетворении хода-

тайства, изложив в решении мотивы отказа. Кассационный суд поддержал решения

судов, также изложив мотивы, по которым гражданину было отказано в переда-

че жалобы на рассмотрение Судебной коллегии Верховного Суда РФ. Классиче-

ский пример затягивания рассмотрения дела за счет исследования судом вопроса,

к делу не относящегося. В этом деле сам ответчик не только не просил применить

исковую давность, но и признал иск, т.е. вообще не намеревался применять ис-

ковую давность.

Таким образом, считаю, что и с материально-правовой, и с процессуальной позиции

в расширении п. 2 ст. 199 ГК РФ предложенным Судом правилом необходимости не

было, а потому отпадает вопрос о возможности расширения перечня оснований, по ко-

торым третье лицо было бы вправе заявлять о применении исковой давности. Тот же

вывод можно сделать и применительно к возмещению убытков, которое предотвраща-

ется применением судом исковой давности по заявлению третьего лица.

— А как Вы относитесь к появлению в ГК РФ такой категории, как объективная

исковая давность?

— Я к этому отношусь с большим сомнением. У нас в ст. 196 ГК РФ есть два пункта.

Первый: общий срок исковой давности составляет 3 года. Какой знак препинания по-

сле этого поставлен? Точка. Значит, это норма императивная. Следом идет второй

пункт, тоже, кстати, императивный, устанавливающий срок в 10 лет. И как первый

императив соотносится со вторым?

— Соотношение здесь может быть только одно — это течение срока. Срок объ-

ективной исковой давности течет вне зависимости от того момента, когда о на-

рушении узнал правообладатель.

— Это понятно. Значит, по истечении 10 лет прекращается действие нормы ст. 200

о том, что давность начинает течь со времени, когда лицо узнало или должно было

узнать о нарушении права. Десятилетний срок начинает течь со дня нарушения права.

Если ты узнал о нарушении спустя 10 лет, то автоматически прибегнуть к судебной за-

щите ты уже не можешь. А если причины пропуска уважительные — физическое лицо

может просить восстановить срок? И если да, то какой? Юридическое лицо — точно

не может. Значит, общий срок исковой давности (п. 1 ст. 199) перекрывает срок пре-

секательный, а не давностный.

Возьмем другой пример: признание долга без суда, когда должник говорит кредитору:

«Я признаю свой долг, я верну эти деньги».

— Тогда срок прерывается.

— Проходит еще 2,5 года, а должник все не платит. Долг признает, но деньги не воз-

вращает, может такое быть?

— Может. Так часто делается.

— Хорошо, продолжим. Долг признан, кредитор решил еще подождать, пока должник

ему заплатит, и не идти в суд. Ждет-ждет, а потом смотрит — исковая давность прохо-

дит, и он заявляет требование в суд. Но с такими действиями 10 лет могут и закончить-

ся. Или еще пример: допустим, суд оставил иск без рассмотрения. Истец исправил

недостаток, пришел снова, а суд опять оставил иск без рассмотрения. И так до тех пор,

пока 10 лет не истекут? Конечно, в суде это маловероятно. Но все же.

Верховный Суд говорит (дословно): «Началом течения такого десятилетнего срока…

является день нарушения права», а не день, когда лицо узнало о нарушении. Хорошо.

В каком случае такой срок начинает течь?

Предположим, наступил срок исполнения обязательства, а исполнения нет. Значит, этот

день можно считать днем нарушения права, и с этого момента начинается течение де-

сятилетнего срока для использования трехлетнего срока. Так? А если трехлетний срок

был применен судом, то десятилетний срок в данном случае утрачивает свое значение?

Ладно, давайте дальше читать Постановление Пленума Верховного Суда: «Если иное

прямо не предусмотрено законом, для целей исчисления этого срока не принимается

во внимание день, когда лицо узнало или должно узнать о нарушении своего права».

Вообще-то в данном случае в этой фразе не было необходимости, поскольку в самой

ст. 200 ГК РФ сказано: «если законом не установлено иное». Я все же считаю, что,

предусмотрев для десятилетнего срока иное основание начала его течения, законода-

тель, по меньшей мере, резко снизил правопогашающее значение трехлетнего срока

исковой давности.

Причем статья в ГК РФ называется «Общий срок исковой давности». Общий срок

исковой давности — 3 года. Но тут же еще появляются 10 лет — а это какой срок?

Не общий? Специальный? Как я уже сказала — это скорее пресекательный, а не дав-

ностный срок.

Я не согласна с пресечением применения общего срока исковой давности и ограниче-

нием действия общего правила ст. 200 ГК РФ.

— Возможно, это сделано для стабильности оборота, чтобы все понимали, что

в течение 10 лет можно защитить свои права, но по истечении этого срока —

уже нет.

— Определенность в отношения вносит трех-, а не десятилетний срок. Не лучше ли

было бы удлинить общий срок исковой давности, как в других государствах?

Возьмите Конвенцию о сроках исковой давности в международной купле-продаже то-

варов4, там нет ничего подобного. А у нас изменили подход так, что одна норма не со-

ответствует другой.

— Пленум еще не затронул такой момент, как исчисление исковой давности при

предъявлении коллективных требований. Сейчас же такие требования становят-

ся все более распространены. Возьмем ситуацию, когда прокурор предъявляет

требования в защиту неопределенного круга лиц. Как быть в этом случае?

— Я бы вообще давность к таким искам не применяла.

— Но в законе есть пока только одно исключение для неприменения срока ис-

ковой давности — по негаторным искам. Тогда нужно вводить еще одно?

— Негаторные иски тоже много вопросов вызывают. А что касается коллективных

исков, то я бы не стала тут говорить об исковой давности потому, что при защите

не определенного количества лиц вполне вероятно, что для одних из них исковая дав-

ность еще не истекла, а для других — уже истекла. Возьмем свежий пример — рено-

вацию, и представим себе иск в защиту неопределенного количества лиц, связанный с

выселением их из пятиэтажек. Сроки исковой давности будут разные для разных лиц.

Поскольку здесь нельзя установить течение срока исковой давности для каждого, то и

не надо этого делать. Указание в законе на данное основание неприменения исковой

давности стало бы хорошим стимулом для их предъявления.

— Можно ли расценить заявление об исковой давности как злоупотребление

правом?

— Все зависит от конкретных обстоятельств, от конкретного поведения стороны. Если

она специально тянула, чтобы исковое требование стало задавненным, то, думаю, это

вполне возможно.

Но любое злоупотребление правом — это труднодоказуемая вещь. Когда речь идет

о злоупотреблении правом, то надо, прежде всего, знать, что само-то право есть.

А у нас иногда злоупотреблением правом называют просто неугодное поведение той

или иной стороны. В процессе все проще: есть процессуальное право. И вот стороны

предъявляют иски один за другим, делят одну большую сумму иска на много малень-

ких. Или, например, постоянно откладывают дело по разным причинам, заявляют для

этого ходатайства. Можно сказать, что это злоупотребление процессуальным правом?

Можно. Доказать злоупотребление материальным правом сложнее. При этом сначала

надо убедиться, что это право вообще есть. И только потом уже смотреть, злоупотре-

били им или нет.

Взять то же дело о продаже холдинга (точнее, всех его акций), о котором я упоминала,

когда говорила об индемнити и гарантиях. В том споре было предъявлено два иска: ко

всем продавцам и персонально к мажоритарию, который поручился за всех. При этом

покупатель предъявил к нему отдельное требование в тот же день, что и к семи быв-

шим акционерам. С моей точки зрения, это было обусловлено тем, что у покупателя

на момент заключения договоров не было уверенности в том, что он сможет взыскать

потери со всей семерки сразу, и тогда он заключил с мажоритарием — основным за-

интересованным продавцом — очень невыгодный для того договор. В результате было

предъявлено два требования: в рамках общего иска, т.е. ко всем семи продавцам, и

персональный иск. Но получилось так, что ответчики по первому делу долго не изби-

рали арбитра, и рассмотрение этого дела затянулось. Во втором деле, персональном,

арбитры были избраны довольно быстро. Поэтому данный спор был разрешен рань-

ше, чем спор, переданный на рассмотрение МКАС в 2015 г. В рамках второго дела

(2016 г.) к мажоритарию был предъявлен иск по каждому требованию (по налогам,

по дебиторам, по кредиторам и т.д.), который был удовлетворен частично, по основ-

ной массе требований. Затем, наконец, рассмотрели первое дело (2015 г.), в котором

ко всем ответчикам были заявлены одинаковые по предмету (но не по сумме) иски.

Арбитров по этому делу назначил Президиум МКАС. Формально это были нетожде-

ственные иски, поскольку их предмет был иной (не возмещение потерь, а снижение

цены купленных акций). Тем не менее в деле 2016 г. с ответчика были взысканы сум-

мы, которые понижали цену акций. В деле 2015 г. понижение цены связывалось со

многими из тех требований, по которым уже состоялось решение. Очень похоже на

злоупотребление правом.

— А ответчик не заявлял во втором деле, что это злоупотребление?

— В каких-то письменных материалах он это указывал, но впоследствии в устном

заседании не доказывал. Истец настаивал на том, что в деле 2015 г. изменение цены

акций основывалось на иных по сравнению с ранее рассмотренным делом требова-

ниях. Но доказать это он не смог. Арбитраж пришел к обратному выводу, признав,

что разница в цене акций была снижена в основном в результате рассмотрения дела

2016 г. Истцу в удовлетворении иска было частично (правда, в крупной сумме) от-

казано.

— Отказано со ссылкой на злоупотребление?

— Нет, но была ссылка на то, что вторично взыскиваются те же самые суммы.

— Сейчас у нас действует правило о том, что исковая давность приостанавлива-

ется на время соблюдения законного претензионного порядка. Как быть в слу-

чае, если претензионный порядок необязателен по закону, но обязателен в силу

договорных условий?

— Стороны не могут своей волей приостанавливать течение срока исковой давности.

А по АПК оно приостанавливается только в случаях, предусмотренных законом. Это

такое своеобразное изъятие из общего порядка.

— Но по большому счету для сторон в обоих случаях последствия одинаковые:

если истец не предъявлял претензию, у него не примут иск.

— Я поясню. Если сторона вообще не обращалась с претензией, то суд не должен

рассматривать иск ни в том, ни в другом случае. Иное дело, если претензия предъ-

являлась, но был пропущен установленный законом или договором срок для ее предъ-

явления. Суды нередко не считаются с нарушением срока, установленного для предъ-

явления претензии в договоре и даже в законе, и продолжают рассматривать дело,

не прекращают производство по нему. Не могу сказать, что это повсеместная практи-

ка, но такие случаи есть.

— То есть, если договорный претензионный порядок не соблюден, суд все равно

должен принять иск?

— Я бы уточнила: не порядок в целом, а срок. Такие случаи бывали в практике и

МКАС, и государственных арбитражных судов.

В договорах бывает, например, предусмотрено, что при пропуске срока в 20 дней, пре-

доставленных для заявления претензии, заявитель теряет право на обращение в суд,

т.е. устанавливается своеобразный пресекательный срок.

— Это не будет трактоваться как отказ от права на судебную защиту?

— Именно так это подчас и трактуется — и государственными судами, и арбитра-

жем, а потому не всегда такое договорное условие приводит к отказу суда принять

заявление.

Двадцать дней — это, конечно, совсем короткий срок, чаще три месяца дают на пре-

тензию и на, допустим, рассмотрение претензии. А дальше указывают: если в течение

этого срока на претензию нет ответа, то требование считается признанным и судебная

защита молчащей стороны невозможна. Однако есть случаи, когда суды игнорируют

договорную пресекательность и рассматривают спор по существу.

В связи с этим мне вспомнилась одна интересная проблема, которая появилась в свое

время после установления особого претензионного порядка в законе, в первую оче-

редь в спорах о перевозке грузов.

В частности, в Уставе железнодорожного транспорта РФ установлено, что претензия

по договору перевозки должна быть заявлена в адрес РЖД в течение шести месяцев,

и очень подробно урегулирован порядок ее предъявления: какие требования и кому

предъявляются, какие документы должны быть обязательно приложены к претензии

и т.д. Правда, при этом срок почему-то выведен за рамки порядка, хотя это, по-моему,

есть часть порядка. Но сейчас речь не об этом.

Высший Арбитражный Суд давным-давно решил вопрос о том, как быть в случае, если

этот шестимесячный срок не соблюден и происходит возврат РЖД претензии без рас-

смотрения, и как это влияет на право предъявить иск. По идее, нарушение шестиме-

сячного срока препятствует предъявлению иска и принятию его судом. А это значит,

что нельзя поставить и вопрос об исковой давности.

— Получается, что, по сути, специальный претензионный срок уменьшает общий

срок исковой давности.

— Он просто препятствует ее применению. Если не будет процесса, то и вопрос об

исковой давности не возникнет. Что делает Президиум Высшего Арбитражного Суда

применительно к железнодорожному транспорту? Он принимает Постановление5,

в котором говорит, что срок в 6 месяцев установили железнодорожники, а он, высший

суд, его пресекательным не считает. Я использую слово «пресекательный», а Пленум

формулирует немного иначе: он не признал этот срок погашающим право на обраще-

ние в суд, поэтому несмотря на то, что срок нарушен, судам дано указание принимать

иски, если соблюден порядок (имеется в виду подробно расписанный в Уставе поря-

док) предъявления претензии. Это уже давно устоявшаяся практика. По-моему, оправ-

данная. Но возникает вопрос: в течение какого срока требования могут быть рассмот-

рены судом? Следуя логике ВАС РФ, в течение года. Это специальный срок исковой

давности для нарушений из договора железнодорожной перевозки. Возникает еще

один вопрос: а что, если ответчик не заявит об истечении исковой давности в деле,

в котором годичный срок истек? Иногда ответчики это делают сознательно (один при-

мер я уже привела). Есть случаи, когда сами ответчики заинтересованы в разрешении

спора по существу. Истец предъявляет иск, допустим, на 30 тысяч рублей, а на самом

деле у него, помимо этой суммы, требований еще на 3 миллиарда. И он посмотрит,

как этот маленький спор будет решен, и поймет — идти или не идти в суд с большим

иском. Поэтому он не ссылается на исковую давность.

— Это так называемые тестовые дела.

— Совершенно верно. Бывают такие дела, когда ни истец, ни ответчик про исковую

давность не заговаривают. Им нужно, чтобы спор был разрешен по существу. А зна-

чит, в этом случае срок исковой давности не играет роли, и этот иск можно будет

предъявить и через 15 лет. Вернее, в настоящее время в течение 10 лет. Но эти слу-

чаи, конечно, экстраординарные. Но все-таки годичный срок не предел.

Решение предложено применительно к железнодорожному транспорту. А как быть

с морскими перевозками? Здесь пока без изменений. И хорошо.

— Верховный Суд может эту позицию пересмотреть?

— Я думаю, эту позицию он не пересмотрит, потому что она, как мне кажется, пра-

вильная. Хотя, может быть, в целях разгрузки судов и пересмотрят. Трудно сказать.

Но я в данном случае надеюсь на здравый смысл.

А теперь давайте посмотрим, какой претензионный порядок нам предлагает АПК.

Срок там есть, да. А где порядок?

— По этому поводу закон ничего не устанавливает.

— Значит, все упирается во что? В то, была претензия предъявлена или не была?

Но это формальный момент. А главное, не установлен порядок предъявления претен-

зии, т.е. нет указаний на содержание претензии, на документы, которые, например,

обязательно должны быть к ней приложены. Кто должен решать этот вопрос? Сейчас

он мог бы решаться в договоре, но это делается далеко не всегда. Поэтому я, когда го-

ворят об обязательном претензионном порядке, пожимаю плечами: я порядка не вижу.

Я вижу только срок. Если меня спросят: «Как Вы относитесь к этому нововведению?»,

я отвечу: «Отрицательно».

— Почему?

— Потому что я знаю, какой был претензионный порядок в Советском Союзе: все

было подробно расписано, какие требования и как предъявляются, что должно быть в

претензии, какие документы должны быть представлены. И на что был рассчитан тот

порядок? На укрепление плановой и договорной дисциплины, чтобы народ не бегал

по судам, а сам разбирался в своих делах. И в суды, точнее в госарбитражи, ходили,

как правило, в по-настоящему критических случаях. Плановая экономика не терпела

иного подхода. А вводить претензионный порядок сейчас, при той свободе договора,

о которой мы говорили, — очень странное решение. Я уже молчу о новых нормах

ГК РФ, посвященных переговорам до суда.

А что делать, если переговоры вообще не состоялись? Сразу идти в суд? Кто-то гово-

рит, что в этом случае нужно не принимать иски. Раз сказано вести переговоры, надо

сначала вести переговоры, а потом идти в суд.

В АПК установлено обязательное соблюдение претензионного порядка. Значит, сто-

роны должны не просто переговоры вести, а еще и предъявлять претензию, отвечать

на претензию.

— Насколько я понимаю, сейчас определяющее значение имеет простое направ-

ление претензии.

— Да. Но какова цель такого регулирования? Вы думаете, это нужно для упорядочения

отношений сторон? Нет. Мне кажется, что основная цель — разгрузить суды. Но разве

можно устанавливать претензионный порядок только для того, чтобы было меньше

дел? При плановой экономике цель состояла в укреплении государственной дисцип-

лины, чтобы стороны разбирались друг с другом сами, потому что, как тогда считали,

они работают на общество, на государство и не должны тратить время и народные

деньги. При том строе такая цель была понятна. Хорошая она или плохая — вопрос

другой, но главное, она понятна. А что сейчас? Этот подход, по-моему, несовместим

с принципами правосудия, с широким правом лиц обращаться в суд. Суд становится

недоступен по формальной причине. Обязательный претензионный порядок нужен.

Но только в конкретных случаях, предусмотренных законом.

— Как тогда бороться с перегруженностью судов?

— Увеличивать количество судов. У нас есть такая потребность, и очень большая.

— Увеличивать штат судей?

— Да, увеличивать штат. Но тут мы опять упираемся в то, что денег нет. И в итоге

расширяется число дел, подлежащих рассмотрению в упрощенном производстве и

иных укороченных формах, а значит, стороны во многом лишаются возможности за-

щищаться в суде первой инстанции, да и второй тоже.

Если так подумать, эта цель — разгрузить суды — чрезвычайно важная. Конечно, су-

дам, особенно в больших городах: Москве, Санкт-Петербурге, Самаре, Екатеринбурге

и др. — очень нелегко приходится. Но бороться с перегруженностью судов с помощью

решений, которые потом и отменить-то сложно, мне несимпатично. Я всегда спорила

по этому поводу со сторонниками обязательного претензионного порядка. Мне кажет-

ся, что формализовать отношения сторон до такой степени не надо. Есть свобода до-

говора — пускай решают сами, как им жить.

— Можно ли конкретизировать претензионный порядок путем судебного толко-

вания?

— Я не думаю. Это дело закона. Раньше претензионный порядок устанавливался по-

становлением Правительства, но сегодня это невозможно — слишком разные отноше-

ния. Значит, повторюсь: пока что все упирается только в тот факт, предъявлена или не

предъявлена претензия.

— У нас сейчас в законе активно используется категория добросовестности.

В ГК РФ появился целый ряд норм, которые призваны помочь реализации этого

принципа, в том числе аналоги института эстоппель — запрета противоречиво-

го поведения. В нормах об исковой давности тоже появилось что-то похожее —

я имею в виду ст. 199 ГК РФ о том, что исковая давность применяется судом

только по заявлению стороны в споре, сделанному до вынесения судом реше-

ния. Как бы Вы оценили это правило?

— В отличие от многих других, это довольно определенная норма. Здесь прямо преду-

смотрено право стороны заявить об исковой давности, пока суд не принял решение.

Но как только решение принято, то права заявлять о том, что истекла исковая дав-

ность, у стороны более нет. Это не написано прямо в статье, но из нее можно сделать

такой вывод. Поэтому, если сторона заявляет об этом в апелляционной инстанции, то

должна объяснить, почему она спала до вынесения решения. И если сможет доказать,

что физически не могла явиться в суд и что ее право на защиту нарушено, то такое

решение надо отменять. В законе сказано, что вопрос об исковой давности может

быть заявлен в апелляционном суде только в случае, когда он пересматривает дело

по правилам искового производства.

Но это вопрос доказывания. Решение отменят не потому, что не применили нормы об

исковой давности, а потому, что были нарушены права, допустим, ответчика. А в це-

лом, мне кажется, это очень понятная норма: ты про исковую давность знал, у тебя

была масса возможностей о ней заявить.

Проблема еще в том, что в предназначении самой исковой давности заложено некое

противоречие. С одной стороны, есть срок, в течение которого стороны должны урегу-

лировать свои отношения, восстановить определенность в этих отношениях, чтобы че-

ловек не был всю жизнь должником. С другой стороны, исковая давность не очень жест-

кий императив, ее вовсе необязательно применять. Если человек пошел в суд, решение

о том, применять ее или продолжать отношения без ее применения, остается за ним.

Есть немало государств, в которых истечение исковой давности является основанием

для отказа в принятии искового заявления. У нас тоже был принят такой подход в со-

ветское время. А сейчас наш подход более мягкий — начиная с тех благословенных

лет, когда был принят Гражданский кодекс.

— Какой вариант более правильный?

— На мой взгляд, наш, современный. Собственно, по этой причине я против объек-

тивной давности: она подразумевает более жесткую позицию и тем самым не соот-

ветствует подходу, выбранному нашим законодателем еще в 1990-х гг. Говорят, это

проб лема законодательной техники. Возможно, только эта проблема техники выли- лась в несоответствие одной нормы другой.

 

  • Журнал
  • Журнал
  • Журнал
  • Журнал
  • Журнал
  • Журнал
  • Журнал
  • Закон