№2 2012

Р.С. Бевзенко

«Нужно сделать иск об убытках привлекательным за счет снижения требований стандарта доказывания»


Роман Сергеевич БЕВЗЕНКО, начальник управления частного права Высшего Арбитражного Суда РФ

Родился 15 августа 1978 г. в г. Куйбышеве. В 2000 г. с отличием окончил юридический факультет Самарской государственной экономической академии. В Высшем Арбитражном Суде РФ работает с 2008 г. С 2008 по 2010 г. — начальник отдела экономического законодательства управления законодательства, заместитель начальника, начальник управления законодательства. С марта 2010 г. — начальник управления частного права. С 2000 г. занимается научно-преподавательской деятельностью. Сферы научных интересов: вещное право, обязательственное право, объекты гражданских прав. Кандидат юридических наук.

— Роман Сергеевич, сначала хотелось бы коснуться политико-правового аспекта убытков в предпринимательской деятельности. Профессор РШЧП Артем Георгиевич Карапетов в своем докладе на недавнем заседании в Минюсте по вопросам мониторинга правоприменения, в частности, говорил о том, что имеющиеся возможности публично-правовой защиты очень неэффективны, в связи с чем возникает необходимость совершенствования частноправовых средств, и в том числе такого универсального способа защиты прав, как взыскание убытков. Но сегодня, как показывает практика, этот способ используется очень мало — по статистике только в 4—7% случаев. На Ваш взгляд, в чем состоит основная проблема и как ситуацию изменить?

— Для начала, наверное, надо классифицировать разные случаи, в которых теоретически можно было бы предъявить иск об убытках.

Первая ситуация — это когда убытки были причинены чьими-то незаконными действиями, в первую очередь связанными с передачей имущества, с незаконным отчуждением каких-либо активов, с совершением явно невыгодных сделок, которые повлекли за собой уменьшение стоимости бизнеса, и т.д. Вроде бы, на первый взгляд все просто: нужно пойти и взыскать убытки — с директора, с членов совета директоров, с конкурсного управляющего. Но у нас таких исков в практике почти нет. Почему? Потому что длительное время наиболее распространенным способом защиты в описанной ситуации было предъявление иска о возврате вещей — оспаривание цепочки сделок и реституция. То есть защита заключалась не в том, чтобы компенсировать ценность утраченного, а в том, чтобы забрать обратно само утраченное. И судебная практика, в общем, довольно легко позволяла это делать.

Что происходит сейчас? Постепенно судебная практика вырабатывает некие способы стабилизации оборота и защиты сделок с участием добросовестных лиц. Первая большая победа — это ограничение реституции по цепочке. Добросовестному приобретателю дали защиту, и это само по себе большое благо. Здесь, как известно, Конституционный Суд поддержал позицию ВАС РФ: так делать нельзя.

Для случаев, когда речь идет о защите на уровне оспаривания сделок, требующих корпоративного одобрения, судебная практика выработала похожий подход: если сторона такой сделки, которая требовала корпоративного согласования, не знала и не могла знать о нарушении процедуры согласования, то сделку оспорить нельзя. Впоследствии эти изменения были внесены в так называемый антирейдерский пакет. То есть здесь тоже возврат собственно того, что было незаконно передано, ограничивается, и законодатель явно подталкивает нас к тому, чтобы в ситуации, когда есть добросовестный приобретатель, пострадавшее лицо обращалось к иску об убытках, — строго говоря, главному гражданско-правовому иску.

Теоретически количество исков об убытках должно было бы вырасти. Но, как вы правильно отметили, этого не происходит. Почему? Потому что судебная практика на протяжении пятнадцати лет, пока основным гражданско-правовым иском был иск о возврате, выстроила очень жесткие стандарты доказывания по искам о компенсациях. И это тоже понятно, потому что такие иски для нашего права были экзотикой.

Вторая сфера, где теоретически был бы целесообразен иск об убытках, — это возмещение тех убытков, которые были причинены нарушением договора, и упущенной выгоды. Но здесь опять же мешает этот очень жесткий стандарт доказывания убытков, причинной связи убытков с правонарушением и т.д., выработанный судами. И есть еще одна причина, мне кажется, даже самая главная. Когда ты требуешь: «Верни мне ту вещь, которую у меня незаконно отобрал!», то вот она, вещь, и ты — раз! — ее забрал. А когда ты требуешь: «Верни мне ее стоимость!», и, может быть, даже выигрываешь процесс и получаешь исполнительный лист, судебный пристав может сказать: «Ты знаешь, это контора-однодневка, она создана по украденному паспорту, и больше ее нет». Многие истцы думают, что незачем тратить время и силы на иск об убытках, если так тяжело получить исполнение. Мы часто сталкиваемся либо с неприкрытыми однодневками, либо видим, что бизнес компании ведется через операционные фирмы, которые участвуют в сделках, в то время как имущество держат другие. Как в этой ситуации быть? Видимо, должен быть целый комплекс мер. Это либо поднятие корпоративной вуали, либо банкротство группы лиц, либо какая-то солидарная ответственность бизнес-группы.

То есть, видимо, логика развития практики в сфере убытков должна быть такой: с одной стороны, надо сделать этот иск привлекательным за счет снижения требований стандарта доказывания, с другой — мы должны создать какую-то систему правовых позиций либо норм, которые позволят если не во всех, то в большинстве случаев получить эффективное исполнение по судебному решению о взыскании денег.

— Практика как эти вопросы решает?

— Вводится специальное правило об ответственности лиц, принимающих корпоративные решения, — это раз. Во-вторых, сейчас бурно обсуждается доктрина поднятия корпоративной вуали. В-третьих, мне очень нравится идея банкротства группы лиц: когда один задолжал и не платит, можно обанкротить всех, кто с ним входит в одну бизнес-группу и должен отвечать по долгам ее членов.

А что касается стандарта доказывания, то здесь две основные проблемы. Первая — доказывание точного размера убытков. Наши суды всегда, к сожалению, предъявляли совершенно необоснованно высокие требования к точности доказывания размера убытков. Ты должен доказать, что потерял именно 795 748 руб. 42 коп. А если не доказал с точностью до копейки, то тебе в иске отказывают.

Вторая проблема — доказывание причинной связи. Тут, может быть, отчасти на положение дел повлияла старая практика самого Президиума ВАС, когда в конце 1990-х — начале 2000-х он требовал, чтобы причинная связь между нарушением и потерями была прямая и непосредственная. Суды как-то очень охотно эту мысль подхватили, и теперь, по моим наблюдениям, это самый популярный повод для отказа в иске — в 90% случаев есть ссылка на недоказанность причинной связи. Я думаю, что, конечно, этот стандарт доказывания должен быть не таким строгим.

В части точного размера убытков, конечно, колоссальный рывок вперед — это дело «Смартс» против «Сигмы»1, где суд сказал, что если очевидно, что были неправомерное действие и потери, которые точно калькулировать невозможно, то суд может присудить компенсацию исходя из принципов справедливости, соразмерности и т.д., т.е., условно говоря, «на глазок».

— Дело «Смартс» многие считают одим из определяющих споров, которые должны развить практику взыскания убытков. Но вот как показывает практика по другим делам, например банка «Рост»2 или «Сигмы-Инвест»3, суды все-таки очень осторожно подходят и к определению размера убытков.

— Я не так давно, буквально пару дней назад, специально смотрел, сколько есть дел со ссылками на правовую позицию по делу «Смартс», и нашел их уже, помоему, больше десяти. В принципе, это уже неплохо, да? Уже есть постановления кассации и апелляции. В общем, суды начали ориентироваться. Тем более что когда мы обсуждаем с судьями проблемы судебной практики, конечно, мы рассказываем про это дело и многие из них говорят, что в некоторых ситуациях отказывать в иске было бы явной несправедливостью и что такой механизм стал бы отчасти выходом.

— Как изменится судебная практика после дела «Смартс»? Можно сказать, что теперь сторонам будет проще доказывать понесенные убытки, а судьям — их оценивать?

— Все зависит от дела. Тонкость в деле «Смартс» в том, что сумма убытков была очень неочевидной, оценочной, потому что, по сути, обсуждалось возмещение потерь от уменьшения капитализации компании. Тяжелее это обсуждать, например, в случае с гибелью имущества либо нарушением договора, которое повлекло за собой убытки, но тоже теоретически возможно. Например, если был сорван контракт на поставку какого-то оборудования и это привело к тому, что завод не был пущен в эксплуатацию вовремя. Сложно калькулировать точный размер убытков, потому что да, завод мог бы за это время выпустить столько-то автомобилей, но черт знает — купили бы, не купили? И вот в этой ситуации судья мог бы сказать: «Да, понятно, что точно калькулировать нельзя, но вот я считаю, что справедливым будет такое возмещение».

— Как известно, в англо-американском праве убытки напрямую не связаны с понятием ущерба, и там взыскивают, можно сказать, разумное ожидание, которое подлежит защите.

— Предвидимые убытки, да. Это тоже правильно.

Мне кажется, имеет значение принцип, который я все чаще и чаще нахожу в гражданском праве. Частное право вообще имеет дело с какими-то среднестатистическими моделями — поведения, последствий и т.д. И вот в ситуации, когда среднестатистический участник оборота понес издержки, они подлежат возмещению. Какие-то экстраординарные издержки, потери, связанные с особенностью личности, должны возмещаться в особом порядке. Бампер «Майбаха», в который кто-то въехал, может, конечно, и стоит 750 тыс. рублей, но среднестатистический бампер стоит дешевле, и поэтому риск повреждения предмета роскоши должен лежать на его собственнике, а с причинителя вреда можно взыскать только стоимость среднестатистического бампера, пусть даже машины представительского класса. Поэтому мне кажется, что вот эта концепция предвидимых убытков — абсолютно оправданная, и, по-моему, даже в одном из постановлений Президиума недавно проскочила, я обратил внимание.

— Но для того, чтобы эту концепцию внедрить, получается что нужно изменить понимание причинно-следственной связи, потому что она здесь не прямая.

— Конечно.

— А такое понятие западного права, как чисто экономические убытки, — у нас это в принципе реализуемо?

— Честно говоря, я не вижу препятствий для этого.

— На российской почве это может вызвать появление недобросовестных исков. Не видите в этом опасности?

— Понимаете, наша беда в том, что правонарушения обществом зачастую не воспринимаются как правонарушения. Бóльшая строгость к нарушителям, в том числе и наказывание их рублем, наверное, будет все-таки способствовать повышению роли права в обществе и бонусов от правомерного поведения. Почему Пленум ВАС так резко выступил против этого безобразия с неустойками, которое в судах творилось? Потому что когда неустойки крайне невысоки и даже ниже, чем ставка рефинансирования, то должникам просто выгодно нарушать — они держат деньги кредиторов, по сути, кредитуясь за их счет. Я не вижу проблемы в том, что суды, рассматривая дело об убытках, будут больше, чем сегодня, взыскивать убытки и присуждать их.

— Как Вы относитесь к целесообразности введения в России карательных убытков?

— Мне кажется, сегодня функцию punitive damages вполне мог бы выполнять моральный вред. Присуждение морального вреда в каких-то адекватных размерах, особенно в случаях, когда нарушения тянут на какие-то очень серьезные, может быть, даже опасные для общества деликты, — я думаю, это было бы полезно.

Правда, есть другая проблема: если товаропроизводителя начинают активно наказывать огромными суммами такого рода присуждений, то, понятно, он это не за счет прибыли будет выплачивать, а все переложит в себестоимость и получится, что за правонарушение будут платить потребители. Здесь главное не переусердствовать. А сама по себе идея punitive damages одно время мне казалась симпатичной, а потом я понял, что просто пачка сигарет подорожает, условно, на тридцать центов, потому что в штате Аризона какой-то суд взыскал десять миллионов долларов в пользу вдовы умершего курильщика.

— Вы считаете идею карательных убытков, которые, как правило, превышают ущерб, логичной и разумной, но практика ВАС по делам о неустойке, которая также может играть штрафную роль, свидетельствует о тенденции к ее снижению, если она несоразмерно выше причиненных убытков. Об этом говорит и недавно принятое Постановление Пленума ВАС РФ о практике применения ст. 333 ГК.

— В 333-й статье ГК сказано, что при взыскании неустойки суд взвешивает, не сильно ли она превышает последствия нарушения. Последствия нарушения — это убытки. Поэтому взвешиваются убытки и неустойка, и это логично. А функцию карательных убытков, как я сказал, может выполнять иск о взыскании морального вреда, который к размеру убытков не привязан.

Можно порассуждать, что на самом деле лежит за иском о взыскании морального вреда. Мне нравится идея о том, что компенсация морального вреда имеет своей целью дать истцу столько денег, чтобы, потратив их, он получил положительные эмоции, которые загладили бы возникший в результате нарушения негатив. Профессор Рязановский в свое время написал, что деньги — это ключ, который открывает нам врата удовольствий, и поэтому компенсация присуждается в деньгах. Поэтому моральный вред не нацелен ни только на то, чтобы резко обогатился истец, ни на то, чтобы наказать ответчика, — он сбалансирован.

А вот что лежит в punitive damages (я, может быть, ошибаюсь): мы наказали ответчика на десять миллионов долларов и отдали деньги тому, кто просто вытащил счастливый шар.

— Но это должно по идее стимулировать добросовестное исполнение обязательств.

— Это все рассчитано на ситуацию, когда ответчик реально боится потерять деньги. У нас же в случае, когда активы отдельно, операционные компании — отдельно, такого риска нет. Ну подумаешь, будет исполнительный лист, подумаешь, обанкротят. Я брошу эту фирму и создам новую. Был «Василек-2007», станет «Василек Капитал Партнерс». Все просто.

— Механизмы, которые пытаются сейчас ввести в ГК, как раз должны помочь преодолеть такие злоупотребления. Я имею в виду и ответственность контролирующих лиц.

— Ну, я надеюсь. Будут банкротства группы лиц, которые сейчас пытаются ввести с подачи Минэкономразвития, и изменения в ГК об ответственности контролирующих лиц. Но, мне кажется, законопроект МЭР немножко беззубый получился. Но лучше хоть что-то, чем ничего.

— Возвращаясь к вопросу о доказывании размера убытков. Сегодня судьи зачастую разделяют позицию, что невозможно установить размер убытков на момент взыскания и поэтому иск удовлетворению не подлежит. Один из примеров — взыскание убытков с руководителя на основании ст. 10 Закона «О банкротстве»: если должник оспаривает сделки, подает иски, по которым может быть получено какое-то имущество, судьи попросту опасаются взыскивать убытки.

— Для таких случаев существуют абстрактные убытки. И если посмотреть практику, в первую очередь, конечно, разъяснения Высшего Арбитражного Суда, то легко заметить, что абстрактные убытки пропагандируются и предлагаются как инструмент защиты прав. Можно посмотреть, например, Пленум № 54 о будущей недвижимой вещи. Его пятый пункт как раз содержит, мне кажется, один из самых ярких примеров, когда действительно тяжело понять, сколько потеряно от неисполнения инвестиционного контракта. Абстрактные убытки, которые предлагается использовать, это разница между ценой недвижимого имущества, указанной в договоре купли-продажи, и его текущей рыночной стоимостью в конкретный момент.

Мне кажется, нужно увеличивать количество случаев, когда можно применять абстрактные убытки. В подряде они есть, в поставке, вот в недвижимости появились. Мы понимаем, что, исключая способы защиты, связанные с возвратом вещей от добросовестных покупателей, нужно вооружить истцов эффективными механизмами защиты в исках об убытках. Сейчас мы готовим несколько разъяснений по этому вопросу, которые, на мой взгляд, должны как-то закрыть основные проблемы в этой сфере. Это будут обзоры практики по договорным убыткам, по взысканию убытков с руководителей и юридических лиц, по убыткам, связанным с незаконными действиями органов регистрации, и по особенностям взыскания убытков с арбитражных управляющих. Планируем завершить первый этап работы над ними в этом году и вынести на обсуждение. Мы будем предлагать в узких местах толковать нормы Кодекса скорее в прокредиторском ключе.

— А целесообразно ли выпускать такие обзоры на пороге принятия изменений в ГК?

— Ну мы же понимаем, что очень многое из того, что сейчас написано в проекте Кодекса, написано либо на основе практики, которая уже сложилась, либо практики, которая в шаге от того, чтобы сформироваться именно в таком ключе. Поэтому когда мы работаем над обобщениями, конечно, мы имеем в виду в том числе и проект. Опять же проект для нас не посторонний документ — это, можно сказать, воплощенные в закон правовые идеи, которые сгенерировали Высший Арбитражный Суд или система арбитражных судов за двадцать лет.

— Роман Сергеевич, в проекте ГК вводятся новые конструкции, которые до этого не были известны нашему праву, — culpa in contrahendo, институт заверений и гарантий, которые также предполагают такой способ защиты прав, как взыскание убытков. Как Вы расцениваете эти нововведения?

— Вы знаете, мне всегда казалось, что culpa in contrahendo есть уже и сегодня, и я думаю, что в общем правил о деликтах вполне хватило бы для того, чтобы взыскивать такие убытки. Я вообще не понимаю баталий вокруг заверений и гарантий, потому что, на мой взгляд, и сегодня тоже так можно договариваться. Поэтому я отношусь к этим нововведениям очень спокойно и с оптимизмом.



Полную версию интервью читайте в журнале "Вестник ФАС МО" № 2 2012


Вернуться в список
  • Журнал
  • Журнал
  • Журнал
  • Журнал
  • Журнал
  • Журнал
  • Журнал
  • Закон